На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

АЛЕКСАНДР ГРИГОРЕНКО: «ДЕВЯНОСТО ПРОЦЕНТОВ ТЕКСТОВ ПИШУТСЯ ДЛЯ ЖЕНЩИН»

Александр Григоренко, Евгения Коробкова / «Культура», 01.12.2016

культура: Вы не присутствовали на церемонии награждения в Москве, приз получала редактор журнала «Октябрь» Ирина Барметова. Она сообщила, что буквально заставила Вас написать отмеченную премией повесть «Потерял слепой дуду». Неужели правда?

Григоренко: Да, можно сказать и так. Я ведь пишу очень мало, за всю жизнь выпустил только три книги. Но когда в прошлом году позвонили из журнала «Октябрь» и сказали: «Саша, давно ты у нас не публиковался», я сел и создал новую вещь. Включилось ремесленничество, журналист ведь, если говорят «надо», берется и делает.

культура: Вы разделили премию с писательницей Наринэ Абгарян. Читали ее книгу «С неба упали три яблока»?
Григоренко: Это очень хорошая женская литература. Утверждаю это без каких-то негативных коннотаций. Девяносто процентов текстов пишутся для женщин, потому что передача знаний идет именно через них. В ключевом возрасте от двух до пяти лет человек живет преимущественно среди женщин и ими же формируется. К примеру, Арина Родионовна дала Пушкину больше, чем все европейские писатели. Правда, когда читал книгу Наринэ, не сразу понял, о каком времени идет речь. Потом дошло — описано время «как таковое», Абгарян повествует о Макондо, только армянском. Возникают прямые ассоциации с Маркесом.

культура: А сами как относитесь к автору «Ста лет одиночества»?  
Григоренко: Он один из моих любимых писателей. Как сказал мой коллега, идеальное начало романа — это когда в первом предложении умещается весь последующий текст. Помните, с чего начинается «Сто лет одиночества»? «Много лет спустя, перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндиа припомнит тот далекий день, когда отец повел его поглядеть на лед». Мы получаем информацию обо всем: и что героя расстреливают, и что он воевал и потерпел поражение. А лед — это загадка, сразу захватывающая внимание читателя.  

культура: В Вашем произведении «Потерял слепой дуду» все начинается с ветра, наблюдающего за странным толстым человеком, избитым на дороге.
Григоренко: Самое сложное — обнаружить точку отсчета, и ветер, от лица которого начинается и заканчивается повествование, помог мне ее найти.  

культура: Главный герой книги — полуглухой-полунемой инвалид Шурик. Это реальный персонаж?
Григоренко: Шурик — мой ровесник, мы жили вместе в деревне под Нижним Новгородом. Когда Шурик вырос, на него навалились несчастья. Бабушка, очень его любившая, умерла, а родственники бросили и фактически обобрали.  

культура: Но разве Шурик не заслужил такую жизнь? Он пьет, опускается, пахнет настолько гадко, что люди боятся впустить его в квартиру.  
Григоренко: Вот так рассуждали и родственники, прикрывавшие собственное малодушие грехами инвалида. «Вы бы Шурику хотя бы комнатку купили, чтобы он жил там», — говорила Анна, сердобольная тетка, желавшая помочь. «Зачем комнатку? Чтобы он там пил?» — не понимали родные. Да хоть бы и пил. Это все равно, что человека, который заблудился и месяц шатался по тайге, попрекать тем, что он небрит и воняет. Выведите его к людям, отмойте, а потом рассуждайте о моральном облике. Для меня идеальное воззвание к милосердию — монолог Мармеладова. Он конченый алкаш, но верит, что спасение возможно даже для таких, как он.

культура: Писатель Владислав Отрошенко сделал вывод, что в смерти Шурика никто не повинен, «такова структура момента». Согласны?
Григоренко: С одной стороны, да, ведь в наше время Мармеладова вряд ли пожалеют, скажут, сам виноват. Однако я убежден, что людей нельзя оценивать по способностям, внешнему виду и по той пользе, которую они могут принести. Нельзя просто взять и изъять человека из мира, все вокруг начнет рушиться. Об этом — «Меланхолия» фон Триера. Почему его мир погибает? Что ужасного в нем происходит? Там ведь не насилуют, не едят младенцев, кругом приличнейшие люди. Проблема в том, что отношения этих приличнейших людей строятся только по принципу надобности. Одному нужно, чтобы слоган написали, другой предлагает пожениться, раз уж был хороший секс. Все человеческое закончилось. Так и в случае Шурика. Я не идеализирую прежнюю деревенскую жизнь. Были у нас и алкоголики, персонажи очень хлопотные, особенно для близких. Их ругали, но никто никогда не заявлял, «раз ты пьешь, то подыхай».  

культура: Шурику перед смертью накапала большая пенсия, и в книге не сказано, что он с ней сделал — пропил или пустил на что-то благое.
Григоренко: Я сам долго думал, как быть с этим моментом и нужно ли намекнуть, что, допустим, у Шуриковой дочки появилась какая-нибудь дорогая вещь. Но потом решил, не стоит этого делать. А даже если бы и пропил, что тогда?

культура: Может быть, у Вашей книги и «женской прозы» Абгарян больше общего, чем кажется? Роман Наринэ — это оптимистичный взгляд на деревню, Ваш — пессимистичный. Обе книги начинаются со сцены смерти, но если героиня Наринэ становится символом надежды на возрождение, то Ваш герой умирает окончательно, забрав с собой самое светлое, самое ценное...
Григоренко: Почему-то многие полагают, будто я написал книгу о смерти деревни, но это совершенно не так. О том, что происходит, пусть рассуждают публицисты, экономисты, социологи. Литература исследует только душу человека, и меня мучила лишь эта конкретная история. Возможно, всему виной моя личная проблема. В советское время с нами няньчились, вкладывали четкие понятия о добре и зле, о том, что правильно, а что нет. А теперь — исчезли представления о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо». У каждого они могут быть свои, и мне трудно с этим смириться.

Я всего лишь хотел сказать, что мир, который строился на снисходительности, безвозвратно ушел. Раньше был страх обидеть человека, а сейчас — тебя обидят, а ты не ответишь. Посмотрите, как изменилась наша молодежь. Она не стала хуже, нынешние студенты пьют гораздо меньше, чем мы, они больше занимаются спортом, но если у нас было желание «выпрыгнуть из штанов», что-то кому-то доказать, то у них такого желания нет. Впрочем, я сейчас начну брюзжать. Спросите меня о чем-нибудь другом.

культура: Несколько лет назад Вы были претендентом на «Большую книгу». За кого болеете в этот раз?
Григоренко: Мне нравится «Авиатор» Евгения Водолазкина, но фаворитом списка остается «Зимняя дорога» Леонида Юзефовича. В исторической прозе последнего меня поражает его способность превращать документ в эпос, в рыцарский роман. Цветаева в эссе «Пушкин и Пугачев» говорила: загадка «Капитанской дочки» в том, что и герой, и антагонист — благородны. Это «препирательство в благородстве» есть и в поединке героев Юзефовича: Строда и Пепеляева. Оно обусловливает их трагическую судьбу. И поскольку в романе ничего не выдумано, это значит, что Гражданская война не такое одномерное прошлое, как часто представляется.

 

 

 


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100