На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

«ТЫ ПЛОХОЙ ПАТРИОТ, ШИШКИН!»

Елена Макеенко / «Горький», 23.12.2016

Михаил Шишкин. Пальто с хлястиком. М.: АСТ, 2016.
Михаил Шишкин — автор четырех романов, выходивших, как по расписанию, раз в пять лет. Последним был «Письмовник», который увидел свет в 2010-м, получил премию «Большая книга» и подсадил на крючок шишкинского стиля неприлично много для такой нетривиальной прозы читателей. Неудивительно, что вот уже два года уверенно ждали следующий роман. Похоже, первым не выдержало издательство. В наэлектризованной атмосфере «новый Шишкин» все-таки вышел. Не тот, что предполагалось, но доза вполне достаточная, чтобы подождать еще — сборник короткой прозы «Пальто с хлястиком».

«Пальто», если уж совсем без сантиментов, — двойной блеф: это не только не роман, в книге вообще нет ничего нового. Заглавный автобиографический рассказ и маленькая документальная повесть «Кампанила Святого Марка» были опубликованы в журнале «Сноб». Напоминающий прозу деликатного Сорокина «Урок каллиграфии» и эссе «Спасенный язык» еще десять лет назад выходили под одной обложкой с дебютным романом Шишкина «Записки Ларионова», а написаны были и вовсе в девяностые. Эссе «Вильгельм Телль как зеркало русских революций» с подзаголовком «опыт сравнительной монументологии» отметило десятилетний юбилей с момента публикации в журнале «Иностранная литература» в этом году. Большое эссе «Вальзер и Томцак» выходило пару лет назад в издательстве Ad Marginem вместе с повестью Роберта Вальзера «Прогулка», причем занимало в книге не меньше места, чем текст швейцарского гения. Словом, читателю, пристально следившему за Шишкиным, все или почти все тексты в сборнике уже знакомы. Но на самом деле это неважно. Ценность прозы Шишкина — не то, что остается после чтения, а то, что происходит с читателем прямо сейчас и может повториться снова (недаром его чаще всего сравнивают с Набоковым и Сашей Соколовым). Кроме того, собранные в одну книгу, эти тексты нажили совместный сюжет.

«Пальто», если уж совсем обобщать, — программное высказывание писателя Шишкина. Это сборник его главных мыслей о языке, времени, пространстве, жизни и смерти, России и Швейцарии, родителях и детях, и еще раз о языке — слове, которое все это воплощает. Но если в художественных текстах Шишкина главное действующее лицо — стиль, то в основном документальное «Пальто с хлястиком» высвечивает личность автора. Здесь он рассказывает о смерти матери и рождении сына, об учебе в школе и военных учениях «в лагерях», о советской бедности и эмигрантской неустроенности — попутно отмечая, что из этого попало в его романы и почему. Еще часть текстов посвящена сравнительной российско-швейцарской культурологии: роману молодых социалистов из разных стран в начале прошлого века, быту беглых советских пленных в лагерях для интернированных, приключениям памятника Суворову в Альпах. Во всех этих текстах трудно не заметить по-диссидентски острой неприязни Шишкина к советской родине, помноженной на контраст ее реалий со швейцарской демократией, в которой автор живет уже лет пятнадцать. Как говорил будущему писателю еще школьный военрук, «Ты плохой патриот, Шишкин!» Зато именно эмиграция помогла Шишкину обрести свой русский язык, как он сам здесь же признается. Большое пишется на расстояньи.

Говоря утилитарно, «Пальто с хлястиком» — это еще и инструмент для понимания и интерпретации текстов Шишкина, полных загадок и фокусов. Вот, допустим, многослойность времени — одна из любимых тем писателя, которую можно не просто наблюдать во всех его романах, но и считать сюжетообразующим принципом. В автобиографических заметках Шишкин вспоминает сразу несколько эпизодов из прошлого, в которых он наяву ощутил, что время — не одно, в каждом моменте есть как минимум два времени. Вот он ребенком слушает, как сопит во сне мать, и вдруг понимает, что однажды она умрет. Она жива, но и ее смерть тоже где-то уже существует. Вот умирает дедушка, мальчик смотрит на его фото на памятнике и удивляется тому, что на фото он живой, а одновременно с этим — нет. Одномоментность разных временных пластов, которая описана и во «Взятии Измаила», и в «Венерином волосе», и в «Письмовнике», как будто преследует Шишкина, и он говорит об этом много, убежденно и иногда даже слишком настойчиво, чтобы читатель понял, понял уже, наконец.

Шишкин вообще относится ко всему очень серьезно. И иной раз от этой серьезности, доходящей до обидчивой мелочности, тщеславия и занудства, можно испытать раздражение. Шишкин невероятно рационален и расчетлив, он умудряется быть одновременно высокомерным и снисходительным, его текстовое воплощение удивительно необаятельно, при том, что сам текст осязаемо прекрасен. Не считая тех вещей, которые вызывают его персональную неприязнь, он говорит обо всем одним хорошо поставленным голосом: смерть и жизнь тесно переплетены, как две вещи по одной цене в большом магазине; осознание безграничности мира приходит в тот же момент, в который от струи мочи идет пар; телеграмма о кончине родственника — повод вырваться на счастливую свободу. Шишкин-человек кажется равнодушным, пока не поймешь, что это его спокойствие — результат предельной откровенности. В его восхищении Робертом Вальзером, для которого не имело значения ничего, кроме писательства, и чье фатальное писательское невезение загнало его в психиатрическую лечебницу, видится зависть к тому, кто может быть писателем настолько. Сам Шишкин, который знал, чем будет заниматься, всю жизнь и «глотал вокабуляр как лекарство» — существо рассудочное. Он знает, что делает. Но он же говорит о мире, который собирает из собственных слов и чужих цитат как опытный инженер, с нежностью, которая окупает и мир, и слова, и его собственные недостатки.

Если говорить совсем высокопарно, «Пальто с хлястиком» — книга о победе слова над смертью. Это вообще шишкинское писательское кредо, от которого он не отступает. Но то ли реальной неотесанной жизни в этих эссе и воспоминаниях больше, чем обычно, то ли за время молчания Шишкин вышел на какую-то новую космическую скорость сшивания времен и сущностей, то ли эти написанные за много лет и как будто случайно собранные тексты представляют промежуточный итог отношений писателя с миром — читается «Пальто» даже с большим значением, чем сам автор его нам предъявляет. Значением для читателя, который, может, так еще ничего и не понял, не ощутил свое личное «не нужно цепляться за жизнь, потому что я и есть жизнь».

«Вдруг ощутил себя не у куста посреди тумана, а посреди мироздания. Да я и был мирозданием. В первый раз я тогда испытал это удивительное чувство. И это было не только предвосхищение всей будущей жизни. Тогда впервые все замкнулось, стало единым целым. Дымок от невидимого костра и мокрое шуршание в траве у меня под ногами. Не умерший папа и ничего не спросивший дядя Витя. Что было и что будет. Все еще неназвано, внесловесно, потому что таких слов не бывает. И Волга где-то тут, в тумане течет, плещется, но ни в какое Каспийское море не впадает. И мама умерла и живет одновременно. Лежит в гробу с православным бумажным венчиком на лбу и сопит во сне в том доме отдыха. И все сливается в единое целое: и пальто с хлястиком, и беззубая улыбка Бобби Кларка, и сугроб Роберта Вальзера, и тот раздолбанный 77-й, который когда-то не дотянул до Дорогомиловской, и пришлось топать по лужам. И я, печатающий сейчас на моем ноутбуке эти слова. И тот или та я, кто читает сейчас эту строчку. И единственная возможность умереть — это задохнуться от счастья».

 

 

 


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100