На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

ПОД ЛИЧИНОЙ ПИСАТЕЛЯ

30.09.2007

В «Российской газете» от 26.09.2007 было напечатано интервью с Львом Данилкиным. Сегодня мы публикуем полный вариант беседы с самым молодым финалистом «Большой книги» второго сезона.

Ему всего лишь 32, но его имя знакомо даже самым крупным литературным величинам в стране, а читатели ловят каждое его слово. Он независим в суждениях и субъективен в оценках. Критика – его профессия, чтение – его призвание. В прошлом шеф-редактор журнала «Playboy», литературный обозреватель газеты «Ведомости», а ныне автор рубрики «Книги» в журнале «Афиша» - Лев Данилкин знает о литературе практически все.  

В скором времени он окажется по другую сторону баррикад - в издательстве «Ад Маргинем» выйдет его первый роман «Человек с яйцом», посвященный Александру Проханову. Удивительно, что даже не успев попасть в продажу, рукопись книги оказалась в списке финалистов самой крупной национальной литературной премии «Большая книга».

 

Мы решили выяснить, что литературный критик Данилкин может сказать о писателе Данилкине? Как человек, привыкший излагать свои мысли в письменной форме, на все вопросы он предпочел  отвечать по e-mailу:

 

Лев Данилкин: Во-первых, я сомневаюсь, чтобы литературный критик Данилкин всерьез называл бы Данилкина-биографа словом «писатель»: писатель – это Проханов. Что я бы сказал по поводу этого текста и этого автора? Я думаю, степень его эрудированности могла бы быть и побольше. Я думаю, текст не проиграл бы от того, что в нем было меньше Данилкина и больше Проханова. Я думаю, автор слишком настойчиво – иногда от этого устаешь - пытается найти способ, как рассказывать о своем герое, не впадая ни в апологетику, ни в ерничество. Я думаю, автор иногда слишком воображает себя воплощенным здравым смыслом. Впрочем, думаю, я вынужден был бы признать, что этот демонстративно отстраненный подход – «вот факты, и пусть факты сами говорят за себя» - имеет определенную ценность.

 

Светлана Шиф: Любопытно, откуда взялось такое, мягко говоря, неоднозначное название для книги?

 

Л.Д.: Этим названием я - точнее, конечно, не я, а Проханов - обязан Юрию Трифонову, который именно так озаглавил свое предисловие к первой книге молодого Александра Андреевича, который при первой встрече с ним повел себя несколько эксцентрически; в книге все это обстоятельно изложено. Проханов утверждает, что Трифонов не чувствовал несколько скабрезный привкус этого словосочетания, и недоумевал, почему его зарубили редакторы. Так или иначе, Трифонов, при всей своей мнимой или подлинной наивности, увидел в Проханове  странное, покрытое скорлупой таинственности существо; и как только я узнал об этом эпизоде, я понял, что, помимо обсценного, уместного для биографии человека с такой скандальной репутацией, как Проханов, в нем заключется и совсем другой смысл, более глубокий. Мне показалось, что это название может "щелкнуть" - хотя бы и тридцать шесть лет спустя.

 

 

С.Ш.: Про вас говорят,  что своими рецензиями вы можете влиять на продажи. А кто будет писать критику  на вашу книгу?

 

- Я полагаю, прежде всего горячие обожатели моего героя, вы знаете их имена – это В.Новиков, С.Чупринин, Наталья Борисовна Иванова, А.Немзер; они знают и ценят великолепный русский язык Проханова, его сдержанность,  его стилистические инновации, его пикантный юмор, его толерантность.  Кому-то может показаться, что они равнодушны к Александру Андреевичу, но, конечно, это не так; они как пионеры в «Сказке о потерянном времени» - вычисляются не по тому, как выглядят, а по тому, что проделывают бессознательно: один катается на трамвайной колбасе, второй выковыривает изюм из булки, третий скачет с прыгалками и так далее. Надеюсь, на этот раз мы увидим весь репертуар.

 

С.Ш.: Кстати, вы в каких отношениях с коллегами по цеху? И как на критику реагируете?

 

Л.Д.: Наверное, тут я должен был сказать, что уважаю сильные мнения других людей. Теоретически это так; на практике, чужой энтузиазм или, наоборот, скепсис не так уж и заразителен.

 

 С.Ш.: А как вы себя чувствуете  в роли состоявшегося писателя – все-таки первый роман и сразу в шорт-листе «Большой книги»?

 

Л.Д.: Я думаю, «состоявшиеся писатели» – это Пелевин, Быков, Людмила, Улицкая, Слаповский, Алексей Иванов. Вряд ли в этом смысле что-то зависит от степени твоей вовлеченности в премиальный процесс. С другой стороны, я не собираюсь прибедняться. В конце концов, Проханов научил меня тому, что стиль – всегда результат неудач художника. Даже если «Человек с яйцом» неудача, я, по крайней мере, получил представление о том, как создается стиль, какие перегрузки при этом испытываешь.

 

С.Ш.: Проханов читал рукопись?

 

Л.Д.: Он читал одну главу, афганскую, и, по-моему, настолько был изумлен – ну или обескуражен – тем, насколько мое изложение событий и наших разговоров не совпало с тем, как он мне про все это рассказывал, что дальше предпочел совсем дистанцироваться от текста. Это ведь Проханов политик орет в мегафон все, что он думает о тех мерзавцах, которые его окружают. Проханов частный человек всего лишь дает понять свое отношение к предмету – по степени язвительности своих шуток, по еле уловимой смене интонации. Мне кажется, его версия «Проханова» отличается от моей. Не то чтобы он проклял меня – но и не благословил, нет.

 

 

С.Ш.: Как вы работали над книгой? Насколько я знаю, изначально ее задумка была несколько иной.

 

Л.Д.: Да, сначала мы с моими издателями – Александром Ивановым и Михаилом Котоминым – хотели записать серию интервью и стачать из этого пинг-понга – вопрос-ответ, вопрос-ответ -  книжку «Разговоры с Александром Прохановым», в том же жанре, что «Диалоги с Бродским» Соломона Волкова. Но Проханов играл со мной в какой-то странный пинг-понг – я-то подавал по правилам, а он все время перекидывал обратно через сетку то шарики, то какие-то шевелящиеся комки, из которых торчали перепончатые лапки; его реплики были такие нейробомбочки, которые хотелось разглядывать; какие-то из них смущали меня, ускоряли или замедляли химические реакции у меня в голове; каждый раз он сообщал мне что-то такое, от чего менялась моя картина мира – и я сам. Мне показалось важным фиксировать эти сдвиги, и тогда это стало – в жанровом смысле, разумеется - походить на книжку Босуэлла о Джонсоне; в ней появился сюжет, связанный с взаимоотношениями автора и субъекта биографии. Потом и этого показалось мало, я стал читать старые газеты, встречаться со свидетелями, комментировать услышанное, куда-то пришлось съездить. Так это превратилось в нечто странное: здесь есть и беседы, и мои соображения о прочитанном, и описания путешествий, и персонажи-двойники, и две причудливые интермедии, мои лирические какие-то, прости господи, отступления. Когда все это кое-как спеклось, мне показалось логичным дать книге подзаголовок «Жизнь и мнения Александра Проханова».

 

С.Ш.: Если честно, любопытно узнать, как работает человек вашей профессии, – в данном случае критик? Он, действительно, завален книгами  и читает все подряд, или есть своя методика?  Как вы выбираете, то, что будете отрекомендовывать или, наоборот, «зарывать»?

 

Л.Д.: Есть некая система самонастройки, аккумуляции ожиданий, слухов, кривотолков. То есть физически ты каждый день ходишь в книжный магазин, но при этом ты можешь делать это машинально, вслепую, редко удается действительно нашарить что-то выдающееся прямо на полке. Просто одновременно ты ждешь чего-то, каждый день надеешься – вот сегодня тебе попадается Великий Роман. Кое-как это работает, это, может быть, неплохая, но, я должен признаться, абсолютно неэффективная система. Может быть, мне и удалось «открыть» кого-то с помощью такой «технологии», но я фактически пропустил такой феномен, как Кантор. Я недооценил Романа Сенчина. Когда надо было читать Иличевского, я мучительно делал выбор – чей роман мне поставить в рубрику, английского писателя Х или голландского Y. Это такие колоссальные просчеты, что ни о какой методике говорить не приходится; ну да, читаешь все подряд, что в рот, то и спасибо. В этом смысле «Большая книга» гораздо более эффективна, там есть механизм, машина, у которой высокий КПД. Именно благодаря прошлогоднему шорт-листу я узнал о существовании «Шайтан-звезды» Трускиновской, «Эдипа царя» Волкова, «Ай-Петри» Иличевского. Все это очень значительные литературные явления.

 

С.Ш.: Вы когда-нибудь вели учет тому, сколько вы прочитали?

 

Л.Д.: Вел однажды; примерно с пятого, что ли, класса по десятый у меня была тетрадка, куда я записывал названия прочитанных книг. Помню, там набралось чуть больше тысячи титулов, и я воспринимал это как своего рода достижение. Недавно эта тетрадка попалась мне на глаза, и я обнаружил дикое мошенничество: примерно треть номеров – это «Незнайка на Луне». Я постоянно перечитывал эту книгу, свою библию, и все время регистрировал этот факт. Это сыграло со мной дурную шутку – я полагал, что степень моей «начитанности», как тогда говорили, постоянно увеличивается, а на самом деле я просто учил наизусть один и тот же текст, казавшийся мне бесконечно разнообразным. Наверное, все мои умопомрачительные пробелы – я, например, не читал «Алису в стране чудес» - связаны с тем, что я все свое время потратил на этого чертового «Незнайку». Впрочем, он до сих пор так и не надоел мне.

 

С.Ш.: На ваш взгляд, есть ли в современной отечественной литературе гении?

 

Л.Д.: «Гений» - это оценочное понятие скорее из романтического дискурса, более адекватное, соответственно, скорее для фигур XIX века. Если я сейчас назову Алексея Иванова - или Пелевина – или, там, Пепперштейна - гением, то это будет означать только то, что я испытываю по отношению к их текстам некое, мм, томление, и не вполне правомерно пытаюсь перенести на их авторов те эмоции, которые возникают у меня от чтения их текстов.

Мне кажется, среди нас есть колоссальные интеллекты, которые не только в творчестве, но даже и во внелитературном контексте  ведут себя настолько величественно, что про них можно предположить, что они являются носителями Духа; это может быть не связано со степенью изощренности их письма. В этом смысле я бы не сбрасывал со счетов все того же Александра Андреевича. Ну и Максима Кантора, например.

 

С.Ш.: А о своих конкурентах в борьбе за звание лауреата «Большой книги» что можете сказать?

 

Л.Д.: Знаете, я очень про многих из них писал, еще не зная, что они - курьезным образом – застрянут со мной в одном лифте. Мне очень не нравится, например, «ЖД», но теперь мне не следует произносить это вслух – потому что это может быть воспринято как намеренная диффамация конкурента. С другой стороны, мне льстит подобное соседство.  Я просто хочу сказать, что многие из тех, кого вы называете «конкурентами» - мои любимые писатели.

 

С.Ш.: И на последок: что должно быть в книге, которой вы дадите стопроцентно положительную оценку?

 

Стиль, мысль, правда, остроумие. Остроумие, в первую, может быть, очередь, я не очень люблю эти «интеллектуальные констелляции», где нет ни одной шутки.  А вообще очень просто - чудо должно быть. Настоящие писатели тем и отличаются от обычных людей, что умеют совершать сверхъестественное.


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100