На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

ЛИТЕРАТУРА НА ГРАНИ ДИКОСТИ

Дмитрий Данилов, Петр Журавлев / «Голос России», 13.06.2011

Петр Журавлев и Дмитрий Данилов. © Фото: «Голос России»    


Гость в студии "Голоса России" - финалист шестого сезона Национальной премии "Большая книга" Дмитий Данилов.

Интервью ведет Петр Журавлев.


--------------------------------------------------------------------------------

Журавлев: Совсем недавно стал известен так называемый шорт-лист шестого сезона книжной премии "Большая книга". Десять авторов, десять произведений. Как подчеркнуто, все романы, в отличие от прошлых сезонов. И среди этих номинантов, среди людей, которые к осени разыграют "Большую книгу", Дмитрий Данилов.

Дмитрий Данилов попал в шорт-лист "Большой книги" с романом, который называется "Горизонтальное положение". Я позволю себе несколько цитат из интернет-рецензий и вообще описаний, чтобы было понятно, о чем идет речь: "Один из немногих современных писателей Дмитрий Данилов является обладающим ярко выраженным индивидуальным стилем. Бесконечная песнь Акына, каталогизация предметов, пейзажей и людей, мероприятий и разговоров, ощущений и так далее. Автор особенно нежно относится ко всему второстепенному, периферийному, бедному, ущербному. Он старается успеть запечатлеть эту уходящую натуру".

Дмитрий, первый вопрос. Немилосердное, конечно, занятие, но, тем не менее. Расскажите, что такое "Горизонтальное положение"?

Данилов: "Горизонтальное положение" с точки зрения формы организовано очень просто. Это роман, я бы сказал, квазидневниковый. Это последовательность условно дневниковых записей, которые ведутся на протяжении ровно года - 365 дней. То есть, со Старого нового года 2009 года по Старый новый год 2010 года.

На эту форму меня, а я к ней давно подбирался, навел роман, который я прочитал довольно много лет назад. Это замечательный роман петербургского писателя Александра Ильянена, называется "И финн". Собственно, это тоже дневниковый роман. Это тоже последовательность таких обрывочных записей. Мне он очень понравился, именно с точки зрения стиля. И как-то мне это запало в душу. У меня возникла такая в голове галочка на предмет того, чтобы когда-нибудь попытаться попробовать себя в этом жанре.

Плюс к тому, я давно вынашивал не столько идею, сколько намерение написать, наконец, все-таки какой-то большой текст. Потому что до этого я специализировался исключительно на малой форме. В основном, это рассказы. У меня было три повести до этого. А к роману я никак подобраться не мог. И в какой-то момент я подумал, что эти два намерения написать нечто дневниковое и написать роман нужно как-то свести воедино, чтобы получился такой текст.

Журавлев: В многочисленных публикациях на тему вашего романа упоминается установление новых правил русского синтаксиса. Это одновременно является источником странной бодрящей радости, как написал некий человек. Что там с русским синтаксисом вы сделали?

Данилов: Я на самом деле ничего такого особенного с ним не сделал. Я думаю, что это все-таки некоторое преувеличение, но там действительно есть такая особенность, о которую как-то все спотыкаются. Одним это нравится, других это страшно раздражает. Там очень много назывных предложений. То есть, там, с одной стороны, текст дневниковый, но там совершенно отсутствует местоимение "я". Оно там не встречается ни разу.

И там все происходящее описывается со стороны. То есть, когда лирический герой что-то делает, допустим, укладывается спать, это, понимаете, как укладывание спать. Или принесение из магазина сумки с продуктами.

Журавлев: Подъезжание к остановке троллейбуса 49.

Данилов: Вот.

Журавлев: "Посадка в троллейбус 49. Троллейбус 49 начинает движение. Остановка "Улица Ивана Бабушкина". Интересно, кто такой Иван Бабушкин? Хотя нет. Не интересно". Это я пример привожу того, что я успел увидеть.

Данилов: Да.

Журавлев: Подчеркнуто нет "я", и вас там нет, или это вы?

Данилов: Ситуация следующая. Все, что там описано, это все совершенно реальные события. Там ничего не придумано абсолютно. Это все так и было. Другой вопрос, что там многое не описано. Там присутствует целый ряд умолчаний. На это тоже многие обращали внимание и замечали. Там, допустим, совершенно отсутствует упоминание семейной сферы. Вот описываем мы человека. Притом, что у меня есть семья, а в романе эта сфера не описана вообще.

И там, допустим, текст совершенно безоценочный. Там нет каких-то оценок, допустим, событий, которые со мной происходили. Я, естественно, к ним каким-то образом относился. Я постарался, чтобы этого не было. Я старался максимально сосредоточиться на внешних вещах, на предметах, на событиях и постарался минимизировать свое присутствие. Так, чтобы его не было явно. Конечно, оно там все равно присутствует.

Журавлев: Конечно. Да, тут опять-таки еще одна фраза: "Данилов рассказывает о жизни языком протокола. Но удивительно, протокол бывает поэтичен". Мне страшно интересно. Я ужасно хочу прочесть. Но в свое время я натолкнулся на одну любопытную фразу. Произнесена она неким лирическим героем некоего иного произведения.

Звучит фраза так: "В наши дни всякий норовит опубликовать сотню-другую страниц с описанием тех захватывающих впечатлений, что он испытал, глядя на себя в зеркало". Я не встретил пока нигде в Интернете каких-то ругательных отзывов о вас. И позволю себе маленькую провокацию. Вот всякий норовит сотню-другую страниц про себя написать. Это литература?

Данилов: Смотря, как это все сделано. Если ставить вопрос так, то у меня тут подход максимально, я бы сказал, всеохватный. Если человек чувствует себя литератором, и если то, что он пишет, он считает литературой, то, я считаю, что мы должны признать, что это литература. А дальше мы уже имеем право рассуждать, насколько эта литература интересна или, наоборот, насколько она вторична, или беспомощна, или, наоборот, это какой-то новый прорыв.

Все, что написано человеком буквами и все, что сам автор считает литературой, я считаю, что все это литература. Другой вопрос, что описание происходящего с собой любимым, действительно, часто бывает натужно, и по прочтении остается некое тягостное недоумение, для чего это вообще все было написано.

Вполне возможно, я допускаю, что, наверное, на многих подобное впечатление и мой тоже текст произвел. Единственное, что я могу сказать в поддержку моего текста, что я как раз старался концентрироваться на обыкновенном.

Я написал текст о совершенно обычных событиях, происходящих с абсолютно обычным человеком. Мой текст обыкновенный. Я совершенно не ставил себя в позицию, что со мной прошли какие-то чудесные события. Или что я такой необычный человек и должен обязательно о себе рассказать миру, потому что мир без меня беден остается. Поэтому, может быть, это в какой-то мере смягчает ситуацию.

Журавлев: Да. Еще одна цитата: "Жизнь автора - это жизнь отшельника, довольно однообразная и не расцвеченная драматическими событиями". А вы отшельник сам по натуре?

Данилов: Нет, я совершенно не отшельник. Да и честно говоря, это большая натяжка. Потому что человек, который там изображен, живет в общем довольно разнообразной жизнью. Там много поездок. Там довольно много общения. Просто это все описано таким отстраненным языком.

И, может быть, имеется в виду, отшельник не в бытовом смысле, а в эмоциональном, некий эмоциональный отшельник. Он на все смотрит холодно, отстраненно, он от всего дистанцируется. Может быть, в этом смысле. Я, естественно, совершенно не отшельник. Я работаю. Я много очень общаюсь. В общем, друзей много не бывает, конечно. Но, в общем, людей, с которыми у меня очень хорошие отношения, много.

Журавлев: Вы сейчас сказали: "Я работаю". Я сейчас зацеплюсь за это и буду вас пытать. Вы кто?

Данилов: Я занимаюсь довольно пока еще экзотическим для нашего общества видом деятельности. Я работаю официальным блоггером российского представительства одной крупной зарубежной автомобильной компании. Я веду официальный блог. Такая новая профессия XXI века, можно сказать.

Журавлев: Я почему зацепился за слово работа. Для вас написание литературного текста - это хобби?

Данилов: Нет, конечно, это не хобби абсолютно. Это, я бы сказал, моя основная деятельность. Пусть она приносит какой-то абсолютный минимум денег. То есть, деньги я зарабатываю другим. Понятно, что заработать литературой, прозой сейчас могут только считанные авторы, которых, может быть, можно по пальцам пересчитать.

Я не беру тех авторов, которые зарабатывают коммерческой литературой. А если брать такую нормальную прозу, там количество авторов, которые зарабатывают какие-то существенные деньги, стремится к нулю.

Поэтому литература для меня это совершенно не хобби. Потому что хобби - это то, чем человек развлекается, отвлекается, отдыхает как-то. Литература для меня работа. Это для меня довольно тяжелая работа. Я тяжело пишущий человек. Бывают люди, которые строчат так, что прямо пыль, дым столбом стоит. Мне это тяжело. Я довольно мало пишу. Поэтому это для меня работа. Просто я не стремлюсь ею заработать деньги. А деньги зарабатываю другим.

Журавлев: Вы предупредили мой следующий вопрос относительно того, как вы пишите. У вас есть какая-нибудь норма? Сегодня надо сесть и написать три страницы.

Данилов: Нет. Нормы нет. Но, с другой стороны, не могу сказать, что этот процесс совсем стихийный. То есть если я работаю над каким-то коротким текстом, тут более или менее действительно все стихийно. Я чувствую, что сейчас как-то я готов. Я просто сажусь и обычно в один или в несколько присестов пишу.

Если это работа над каким-то большим текстом типа "Горизонтального положения", там, конечно, у меня некое присутствует обязательство перед самим собой, поскольку это дневниковый принцип организации текста. Поначалу я пытался вообще действовать так: день прошел, а на следующий день я сажусь и пишу про предыдущий день. Но мне не хватило самоорганизованности для того, чтобы следовать этому принципу, и я очень быстро начал отставать. И у меня в какой-то момент отставание достигало трех месяцев.

Но я придумал себе выход из положения. Я в календаре просто делал пометки, что было. А потом, возвращаясь к этому всему, я вспоминал, у меня все это разворачивалось заново, я это все уже описывал. Поэтому средней нормы выдачи у меня нет, но при этом я себя могу в человеческие рамки поставить при работе над большими текстами.

Журавлев: Значит, после завтрака помыта посуда и детям объявлено, что папа ушел заниматься…

Данилов: Нет, такого. Я обычно ночами как-то стараюсь.

Журавлев: Вы сова?

Данилов: Да. Потом я немножко не из той категории писателей, которые того типа, как вы сказали: папа пошел работать над текстом. Я не пишу каждый день. И вообще я редко этим занимаюсь. Поэтому у меня это так: я просто чувствую, что сегодня я все, я сейчас сяду, я буду сегодня писать. Я там очень долго сижу, чего-то делаю. Потом я занимаюсь обычно какими-нибудь делами.

Журавлев: Возвращаясь чуть-чуть к предыдущему эпизоду и фразе вашей относительно того, что заработать литературой в современном российском обществе сложно. А почему это происходит?

Данилов: Я хочу сделать оговорку. Это невозможно не только в российском современном обществе. Это во всем мире. В Соединенных Штатах тоже считанное количество каких-то писателей, прозаиков, которые действительно зарабатывают действительно большие деньги.

То есть, в основном, тамошние литераторы, собственно, зарабатывают примерно так же, как и литераторы наши. Но с поправкой на то, что у них очень развита университетская литература. Там типичная ситуация, когда писатель или поэт - профессор университета. А так - тоже журналистика. Поэтому это не российская ситуация, а общемировая. Но, видно, так сложилось.

Я в экономике не силен. Но просто книги выходят все-таки маленькими тиражами. Стандартный тираж российской прозы автора, а автора типа меня, ну, три тысячи экземпляров. Понятно, что продавать книги,  допустим, за тысячу рублей и за две тысячи рублей невозможно у нас. То есть, понятно, что из этого всего получается некий гонорар, который, так сказать…

Журавлев: Ну, в ресторан сходить.

Данилов: Пару раз или тройку раз. Нет, я не жалуюсь. Я просто не ожидаю от этого каких-то денег. Капает что-то, ну, здорово, отлично.

Журавлев: Маленькая радость.

Данилов: Да.

Журавлев: А вам не кажется, что получается углубляющаяся пропасть между коммерческой и элитарной, что ли, литературой.

Данилов: Вообще, да. Коммерческая литература принимает уже какие-то абсолютно дикие формы. То же самое происходит, например, с эстрадой. Если мы вспомним эстраду советскую, она была тоже вполне ужасна, но были некие все-таки приличия. Были какие-то рамки, за которые нельзя было выходить. То есть, нельзя было спеть песню "Зайка моя" или что-то такое.

Журавлев: Ну да, и матом ругаться.

Данилов: Да. А сейчас этих рамок нет, и происходит одичание. Нет ограничений - происходит одичание. То же самое и в массовой литературе, тоже советской. Она тоже была там унылая и ужасная, но все-таки были какие-то приличия. Много нельзя было просто написать, вернее, напечатать.

А сейчас можно напечатать все. Поэтому, да, действительно, получается пропасть. Это нормально, наверное. Потому что коммерческая литература - это как бы и не литература просто. Это некий коммерческий проект. Так ее надо оценивать. То есть, люди пытаются оценивать ее - не будем показывать пальцем - с позиции литературы и говорить, что это плохо.

Это не плохо. Если это хорошо продается, это хорошо. Потому что это написано для того, чтобы это продавать, и больше ничего. Это чистый вот интертеймент, чтобы развлечь людей. Люди действительно едут в метро и читают эти книжки. Они развлекаются. Они платят. Автор получает огромный гонорар. Все отлично. Все прекрасно. Пусть это к литературе не имеет никакого отношения.

Журавлев: Ну да, жвачка для мозгов. Почему бы нет?

Данилов: Ну да.

Журавлев: Скажите, но все равно же ведь наверняка есть внутри желание, чтобы как можно больше людей приобщились к вашему тексту. У вас есть такой какой-то посыл? Или вы, прежде всего, реализуете какие-то собственные задумки? Это такой процесс, нужно выплеснуть какие-то мысли? Вам просто самому интересно этим заниматься, а  прочтут или не прочтут - ну, желательно, чтобы прочли.

Данилов: Ну, скорее, второе. Я сделал одну поправку, что, действительно, всегда мне хотелось, если говорить о читательской реакции, хороших экспертных мнений. У меня всегда были лестные, высокие оценки именно людей, кто является экспертами - тоже писателей, критиков, каких-то людей, мнение которых я ценю. Вот это было для меня первичным.

Массового читателя, у меня, собственно, и не было. Он только сейчас как-то немножко начинает появляться. Естественно, понятно, все-таки мы, к сожалению, не святые, и страсть тщеславия нас гложет. Поэтому каждому писателю, конечно, хотелось бы, чтобы число людей, которые все это читают, было бы больше. Но у меня всегда был акцент на экспертное мнение. То есть, когда я получал какую-то положительную оценку от какого-то очень мною уважаемого, ценимого профессионала в литературном плане, мне всегда это было действительно лестно.

Журавлев: Опять вы чуть-чуть меня опередили. Я как раз хотел спросить: а ваше отношение к критике профессиональной, литературной критике? Вы прислушиваетесь? Вам важно? Вы какие-то уроки извлекаете? Или просто поругали - да пошел ты, ты ничего не понимаешь?

Данилов: Я прислушиваюсь. Я, естественно, читаю то, что пишется, стараюсь не пропускать. Но я не могу сказать, что на данный момент я из чьего-то критического отзыва чему-то научился. Этого нет. То есть, если отзыв положительный, то мне просто приятно, здорово, что человек понял.

А из отзывов негативных я пока никакой пользы для себя не извлек. Был целый ряд негативных высказываний про "Горизонтальное положение", которые в основном сводились к тому, что это скучно, что это какие-то эти уродливые назывные предложения, так не говорят, вообще это коверкание языка и, мол, занудство такое. Такая критика как толочь воду в ступе, потому что говорят очевидные вещи. Ну да, это понятно. А дальше? То есть, критики часто не дают себе труд объяснить, почему это плохо. Они говорят: назывные предложения - это плохо. Почему?

Журавлев: Просто непривычно, в конце концов.

Данилов: Да.

Журавлев: Скажите мне относительно премии "Большая книга". Я знаю, что более ранние ваши произведения номинировались на несколько иных премий. Как вы вообще относитесь к подобной практике литературной премии, писательского соревнования?

Данилов: Я отношусь скорее хорошо. Премии вообще нужны. Я исхожу из того, что для современной русской литературы, чем будет больше литературных институций, в принципе любых, тем лучше. Чем будет больше литературных журналов, чем будет больше издательств, в которых могут и хотят издавать хорошую литературу, чем будет больше фестивалей литературных, книжных ярмарок, чем будет больше тех же премий, тем лучше.

Допустим, во Франции, насколько я знаю, литературных премий раз примерно в десять больше, чем у нас. Все эти институции создают среду, некий каркас, на который нарастает эта литературная мускулатура. Соответственно, возникает большая вероятность появления каких-то интересных авторов, интересных текстов. Поэтому я за премии.

Другое дело, что иногда принципы этих премий, их результаты ввергают в глубокое и тягостное недоумение, как, допустим, было с прошлогодним "Букером", который испортил этим решением себе карму. Это другой вопрос. Но иногда раздаются голоса, что вообще эти премии никому не нужны, это все фигня.

Журавлев: Да, в цеху там чего-то варится.

Данилов: Да. Нет, почему? Нужны. Просто я считаю, что хорошо, когда иногда хорошие писатели получают какие-то суммы денег. Это просто здорово. Человек может себе что-то приятное позволить. Или, допустим, год может не работать, писать чего-нибудь. Поэтому я считаю, что премии во всех смыслах хороши, и пусть они будут, но желательно, чтобы они были, конечно, осмысленные. Потому что иногда премии какие-то непонятно зачем вообще учреждаются.

Журавлев: Дмитрий, спасибо вам большое. Я желаю вам победы. Во всяком случае, вы уже победили, попав в шорт-лист. Я желаю вам творческих успехов.

Данилов: Спасибо.

Журавлев: Традиционно, если что - приходите, расскажем слушателям про какую-нибудь иную литературу, которую вы, например, не читаете никогда. Спасибо вам большое.

Данилов: Спасибо вам.


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100