На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

ЗАХАР ПРИЛЕПИН ПОБЫВАЛ В ЛИПЕЦКЕ (ФРАГМЕНТ)

Захар Прилепин / «Липецкая газета», 01.06.2015

«Обитель»

– Льва Толстого как-то спросили: что он хотел сказать романом «Анна Каренина»? Классик развёл руками: «Семьсот страниц! Что хотел, то и сказал, читайте, пожалуйста!» Сложно отвечать на вопросы о центральной идее собственного романа. Линейно оценивать власть Советов, в том числе и одну из самых страшных её сторон – лагеря, не так-то просто. Нет категорического разделения на палачей и жертв. Когда погружаешься внутрь этой ситуации, в какой-то момент она становится донельзя банальной. Бе­зусловно, палачи и жертвы были, но им в равной мере присуще свойство взаимозаменяемости.

Соловецкие лагеря почему-то принято воспринимать и у нас, и заграницей, как место, где наказывали сугубо невинных советских граждан. Пожив на Соловках, пообщавшись с местным народом, присмотревшись, мы начали понемногу доверять друг другу. Люди поняли: я не из тех, кто приезжает поглядеть на коммунистический Освенцим, и потихоньку начали делиться своими воспоминаниями, рассказывать, что у Солженицына-де здесь не совсем так, а тут совсем по-другому было. Написано, что расстреляли семь тысяч человек, а их всего сидело семь тысяч, из которых расстрелянных – 36 человек. Выяснилось, что всё соловецкое начальство тоже было поставлено к стенке. Семьдесят процентов обитателей лагеря, оказывается, – воры, насильники, убийцы, мародёры, белогвардейские террористы. Действительно, в том году, который описывается в «Обители», на Соловках в заточенье томились 119 священнослужителей, но притом и более 300 проштрафившихся чекистов. То есть система взаимоотношений очень сложна, очень болезненна и мучительна. Любой рисковал оказаться там и стать либо палачом, либо жертвой без права на выбор.

Для меня принципиально важно было соблюсти точность и придерживаться полного исторического соответствия, чтобы уберечься от нападок. С одной стороны, кое-кто рад был бы объявить книгу обелением соловецкого кошмара. В то же время на противоположном фланге поспешили бы назвать текст антисталинским и записать меня в сторонники либерализма. И те, и другие с лупой будут рассматривать страницы – лишь бы найти недочёт. Разумеется, к нескольким отдельным словам придирки были – например, новояз или приблуда. Употреблялись ли они в те годы? Теоретически, ничто этому не противоречит. Однако никто не смог упрекнуть меня по поводу принципиальных моментов: внутреннего распорядка лагеря, речи блатных, технических особенностей. Недавно был на Соловках – все местные исследователи читали книгу, и никто не сделал ни одного замечания.

Надо всегда ставить планку чуть выше той высоты, которую ты можешь взять. Гораздо проще развить сюжет, навеянный собственной биографией или подслушанной где-то. А тут – тема просто неподъёмная. В лагере – люди всех национальностей и вероисповеданий. Как они будут разговаривать, что они будут делать? Изначально я собирался написать небольшой рассказ. Наверное, я слишком честный человек и слишком серьёзно отношусь к собственному труду: прежде, чем писать, нужно хоть чуть-чуть почитать самому. Не скажу, что подготовка к роману напоминала научную работу, но я очень втянулся. Получалась уже повесть, а не рассказ. Примерно два с половиной года я посвятил изучению абсолютно всего, что удалось обнаружить по теме Соловков. Кое-что относительно Соловецкого монастыря нашлось в столичных архивах, но этого оказалось недостаточно.

В основном использовал открытые источники – порядка пятисот книг, подписка издававшегося в соловецком лагере журнала, переписка, дневники. Таким образом, произошло определённое насыщение необходимой информацией. И в какой-то момент материал, словно лавина, начал вести за собой, подсказывая и направляя. История переросла меня и понесла по своим волнам, а я даже не в силах был совладать с нею. Я сходил на службу в Соловецком монастыре – появилось чувство, что на меня снизошли абсолютная благость и свет. И потом это ощущение уже не покидало. Кто-то, кроме меня, приложил ещё к «Обители» руку.

Один приятель постоянно говорит: дескать, ты ничего не делаешь в религиозной сфере – постов не соблюдаешь, в храм не ходишь, пьёшь алкоголь, притом видно, что за тобой присматривают свыше. Я не выдаю себя за глубоко религиозного воцерковленного человека, хотя отношусь к подобным вопросам крайне серьёзно и выступаю поборником клерикализации общества, усматривая в том исключительно пользу. У меня – никаких противоречий с церковью, особенных мук или хулы на Господа. Но в «Обители» мне необходим был такой персонаж, который бы воплотил всё это. В конце концов, люди тогда впитывали богохульство Серебряного века, коим пропитаны были произведения и Есенина, и Маяковского. Собственно, героя убивают в конце – потому что он не может принять благодать. Его схожесть со мной, если и выражается, то – в осенённости, удаче. Объяснить сложно, но убить главного героя было необходимо, иначе появилась бы ненужная и неправдоподобная патока: он взял бы Библию, стал верующим… Мне интуитивно кажется, что так – правдиво и правильно.


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100