На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

ДВА ВЗГЛЯДА НА ОДНУ БОЛЬШУЮ КНИГУ

Андрей Ветер (Нечедов), Дмитрий Филиппов / «Литературная Россия», 18.12.2015

Андрей ВЕТЕР (НЕФЁДОВ). Правда вымышленного мира
Гузель Яхина написала роман «Зулейха открывает глаза», и об этой книге сразу заговорили.
Жаль, что в нашей стране принято говорить о приключенческой литературе свысока. Между тем, «Война и мир» и «Хождение по мукам» – тоже приключения, одно тяжеловесное, второе более энергичное и подвижное. Жизнь сама по себе – приключение, величайшее приключение. Хорошо, если это приключение обходится без войны, крови, насилия. А уж история любой страны – это приключение из приключений. Чаще – страшное приключение, о котором интересно читать, но через которое мало кому хочется пройти.

Я услышал про «Зулейху» в телевизионной программе Андрея Максимова на канале «Культура». Максимов несколько раз, задавая вопросы Гузель, произносил не настоящее название книги, а «Раскулачивание», тем самым как бы обозначая главную тему романа. Я могу ошибаться, но мне показалось, что раскулачивание – это лишь исторический фон, на котором разворачивается личная история Зулейхи, её трагедия, история любви, боли, материнства, замужества. В названии книги нет боли, крови, опасности, в названии, на мой взгляд, сделан акцент на познании мира – «Зулейха открывает глаза». Зулейха открывает для себя жизнь, проходит сквозь палочный строй заготовленных для неё ударов судьбы.
Зулейха появляется перед читателем крадучись. На первых страницах романа она в прямом смысле слова боится быть услышанной и увиденной, передвигается с опаской, тихо-тихо, стараясь не скрипнуть половицей. Зулейха хочет быть невидимой. Но мы-то видим её, наблюдаем за ней, заглядывая в её душу, открывая для себя её мечты и её страхи. Чего боится эта девушка? Она боится всего и всех. Только работа не страшит её. Зулейха готова драить, чистить, шить, варить, она умеет всё. Муж бьёт её (так положено), но она считает его хорошим человеком: «Сильный мужчина, большой. И работает умело. Хороший муж ей достался, грех жаловаться. Сама-то она мелкая, еле достаёт Муртазе до плеча». Зулейха теряется в буране, но муж не бросает её в лесу. «Крепко ухватив жену за рукав, Муртаза волочёт её за собой через буран… А всё-таки какой он хороший человек – вернулся за ней. Мог бы и оставить там, в чаще, – кому какое дело, жива она или нет. Сказал бы: заблудилась в лесу, не нашёл – через день никто бы про неё и не вспомнил…»
Больше всего Зулейха боится своей свекрови, которую называет Упырихой. Свекровь невзлюбила Зулейху с первых же дней настолько сильно, что даже на сына затаила ненависть. «И не разговаривала с ним два месяца. В тот же год начала быстро и безнадёжно слепнуть, а ещё через некоторое время – глохнуть. Спустя пару лет была слепа и глуха, как камень. Зато теперь разговаривала много, не остановить». Какое точное наблюдение: ненависть и ревность разрушают человека.

Ненависти в книге много. Сотрудники НКВД ненавидят ссыльных, не считая их за людей (ненавидят тупо, слепо, безоглядно), уголовник Горелов ненавидит как ссыльных, так и представителей власти, но перед последними пресмыкается, сапоги им лижет. Однако главная ненависть сосредоточена в образе Упырихи. Не случайно её злобный призрак преследует Зулейху на протяжении десятилетий, не давая покоя. Во второй главе Упыриха предсказывает Зулейхе скорую смерть и радуется этому. Её предсказание, конечно же, не может сбыться, потому что книга только началась…
Что особенно понравилось мне в этой книге, так это присутствие традиционной культуры. Зулейха – носитель этой культуры. Вырванная из родной среды в начале повествования, она хранит в себе тлеющий уголёк своей культуры, своих традиций, снова и снова обращаясь к родному огню, который не видят окружающие её люди.
Раскулачивание? Да, в книге этот этап истории показан выразительно и мрачно. Но Гузель Яхина писала всё-таки про Зулейху. Не случайно, повторюсь, роман называется «Зулейха открывает глаза». Она открывает глаза и видит огромный мир, о котором она и не подозревала, живя в доме мужа и свекрови. Она открывает глаза снова и снова, встречая незнакомых людей, попадая в дикие обстоятельства, преодолевая невозможные преграды, вырываясь из лап смерти и стремясь к любви.
Любовь – одна из важнейших граней этой книги. Когда в деревню приезжает отряд красноармейцев, которых ведёт молодой красавец Игнатов, мне сразу стало ясно, что он станет вторым главным персонажем романа: «Впереди мужчина – посадка лёгкая, прямая, издалека понятно: не кузнец и не плавильщик – воин… Аллах наградил Зулейху прекрасным зрением. В ярком солнечном свете она разглядывает непривычно гладкое для мужчины лицо красноордынца (ни усов, ни бороды – как девушка, одно слово). Глаза под козырьком шлема кажутся тёмными, а ровные белые зубы – сделанными из сахара». Гузель уделила ему много внимания: не только его внешности, но и его поведению. Игнатов противоречив. Стреляя в Муртазу, Игнатов не переживает: он убивает врага, бросившегося на него с топором. Красный командир убеждён, что врага надо уничтожать. И жён врагов тоже. Но он смотрит на Зулейху и ловит себя на мысли, что она слишком хрупкая и не выдержит предстоящего пути. Ему жаль её… Зная, как обычно выстраивается интрига, читатель мог бы не беспокоиться о дальнейшей судьбе Игнатова и Зулейхи: они должны быть вместе, они будут идти бок о бок. Но слишком уж много возникает барьеров, чтобы эти двое сблизились. Гузель вроде бы и поддерживает в читателе огонёк веры в возможное счастье ссыльной татарской девушки и русского чекиста, но каждый раз, подводя их друг к другу, разводит вновь.
Любовь проявляется в книге не только между людьми. Есть любовь к искусству в образе Иконникова Ильи Петровича. «Сутулая спина художника – у самого окна. Юзуф шмыгает носом, но тот не слышит; стоит как-то криво, скособочившись, будто наклонившись вперёд. Юзуф подходит ближе, заглядывает через плечо: перед Иконниковым на кое-как, кривым домиком сколоченных жердях (на мольберте, пояснит позже Илья Петрович) – маленький квадрат холста, полторы ладони в ширину, полторы в высоту. А на холсте – Ленинград: широкая, как Ангара, улица течёт по строгим каменным просторам меж серебрящихся в рассветной дымке домов и оград, перелетает через Неву кружевным зелёным мостом, исчезает на том берегу; бутонами цветов притаились в зелени купола храмов; спешат куда-то редкие прохожие. Волна бьёт о серый гранит набережной, над рекой вьются длиннокрылые птицы. Пахнет свежей листвой, мокрыми камнями, большой водой. Отчётливо слышен крик – «И! И!» – Юзуф не понимает, кричит ли это ангарская чайка за окном или ленинградская, на холсте. Не картина – окно в Ленинград. Чудо».
Есть любовь к науке в облике сумасшедшего профессора Лейбе. Пожалуй, его страсть к своему делу показана в романе даже выразительнее, чем страсть художника к живописи. «Профессор Казанского университета в третьем поколении, Вольф Карлович Лейбе был практикующим хирургом. Практика его была обширна, люди дожидались очереди на операцию месяцами. Каждый раз, занося скальпель над мягким бледным телом пациента, он ощущал прохладный трепет в самой глубине живота: имею ли право? Нож касался кожи – и холодок превращался в тепло, разливался по членам: не имею права не попытаться. И пытался: вёл мысленный диалог с кожными покровами, мышечными и соединительными тканями, через которые пробирался к цели, уважительно приветствовал внутренние органы, шептался с сосудами. Он разговаривал с телами больных посредством скальпеля. И тела отвечали ему. О своих диалогах никому не рассказывал – со стороны это могло показаться похожим на душевную болезнь».
Мне очень понравилось, как Гузель написала о профессоре: «он разговаривал с телами больных». Это не просто выразительность языка, это подмеченное писателем волшебство жизни.
В каком-то смысле все персонажи романа обладают волшебным даром (в основном – волшебным даром добра, но некоторые, как Горелов, – даром зла). Зло Горелова – трусливо-подлое. На мой взгляд, он самый опасный человек в романе, потому совершает невозможное: поднимается от обычного ссыльного уголовника до сотрудника НКВД.
«– Заматерел… – Игнатов присвистывает, обходя Горелова кругом и разглядывая у него на плечах зелёные погоны с нежно-васильковой окантовкой. – Лейтенант… С каких это пор бывших зэков в органы принимают?
– Ты мне прошлое моё в морду не тычь! Я воевал, пока ты тут на печи бабам пятки чесал…»
Невероятный поворот! От мелкого уголовника, похожего на побитого шакала, до лейтенанта самой могущественной службы! Но для этого романа такой поворот необходим. Впрочем, разве не столь же невероятно, что ссыльные выжили в лютую сибирскую зиму, не имея ни инструментов, ни оружия? Ничего не было у них, но они построили жильё, оборудовали его для жизни и дотянули до весны, а там и помощь подоспела (если прибывших сотрудников НКВД с новой партией ссыльных и сельскохозяйственными инструментами можно назвать подмогой – подмога перед дальнейшими испытаниями)…
Вся книга Гузель Яхиной – сплетение невероятных событий. Поэтому я и говорю о приключенческом романе. Не о стремительном и увлекательном, а о неторопливом и тяжёлом. Такое приключение называется злоключением. Но разве не для того писатель прилаживает правду к вымыслу и вероятное к невероятному, чтобы создать картину своего мира, отображающего картину истории. Мир писателя всегда отличается от мира действительности, потому что в основу книги писатель кладёт свою душу, а душа наполнена чувствами. Не будет чувств – не родится настоящая книга. Одними фактами, даже самыми удивительными, не создать произведения искусства.
Гузель Яхина наметила свой путь. Интересный путь. Увлекательный. Нам же остаётся ждать новых её книг, надеясь на то, что будущие романы удивят читателей своей искренностью и пронзительностью.




Дмитрий ФИЛИППОВ. Откройте глаза!
Есть такой старый добрый анекдот. Приходит мужик вечером с работы и тут же включает телевизор. Идёт футбол. Мимо проходит жена:
– А, так это в записи показывают. Прямой эфир днём был.
– Умоляю, не говори счёт.
Жена ехидно:
– А хоть говори, хоть не говори – всё равно никто никому не забьёт.

Вот так и с романом Гузели Яхиной: ругай, хвали – никто никому не забьёт. Зулейха и глаза открыла, и даже личико показала, а что со всем этим делать – непонятно.
Если мы исходим из того, что книга – это мир, созданный талантом и воображением автора, в реальность которого читатель верит порою больше, чем в слякотную зиму за окном, – то такой мир у Яхиной создать не получилось. А предпосылки для этого были все, и тем обиднее воспринимается творческая неудача.
Идеологию трогать не будем. В конце концов, совершенно не важно, каких воззрений придерживается автор: либеральных, консервативных, левых, правых… Художественная правда в шляпу не помещается. И если писатель честен с самим собой, то в какой-то момент текст вырывается из-под его контроля. Именно в этом ключе следует понимать фразу Льва Николаевича, что, мол, Наташа Ростова экую штуку выкинула – женилась. Этот момент обретения текстом своих законов существования, зачастую идущих вразрез с авторским замыслом, очень тонок, почти невесом. Автор должен быть чутким акустиком, чтобы не проворонить его на огромной скорости. Сломаешь текстуальные связи в угоду замыслу – пиши, пропало, не выйдет хорошей книги. У Яхиной вот не вышло.
«Зулейха открывает глаза» – добротно сделанный текст, и местами даже живой. Ну, как живой? Настолько, насколько живы зомби, вампиры и прочие франкенштейны. И это действительно огорчает, поскольку писательский дар у Яхиной присутствует. Это отражается в языке: умелый синтаксис, точные, ёмкие метафоры, неожиданные описания. Да и характеры главных героев (Зулейха, Игнатов, Горелов) прописаны достоверно, органично, даны в развитии. Так что же губит текст?
А губят его две извечные писательские беды: исторические штампы и неумение писать диалоги.
Для тех, кто роман ещё не читал, обозначу, что основная тема – это раскулачивание татар в начале 30-х годов прошлого века и отправка их в Сибирь, на Ангару и Енисей в качестве переселенцев, врагов народа; чтобы там они основали новые посёлки и упорным трудом искупили вину перед Родиной.
Было такое в нашей истории? Было, чего уж там. К слову, ссылали не только татар, но в основной своей массе – русских крестьян, но у Яхиной об этом вскользь. Впрочем, смещение акцентов допустимо. Яхина пишет о беде своего народа, которая имела место быть, и только болван будет за это кидать в неё камни. Но как же неуклюже она это делает…
Роман наполнен штампами, как гриб-переросток червями. Если встречается русская красавица, то обязательно блядь и потаскуха. Если колхоз организовывает хлев, то непременно в разрушенной мечети (где, кстати, и совокупляются русская красавица и красный комиссар). Если соседка по коммуналке, то обязательно стукачка. Если переселенцев доставляют на место высадки, то тут же бросают их в глухой тайге без еды и с минимальным запасом инструментов – выживайте. Эти заезженные либеральные мифологемы убивают текст, крошат его изнутри. Я ещё раз повторюсь, дело не в идеологии, у патриотического лагеря, к слову, своих штампов тоже хватает. Но первый признак плохо написанного текста – предсказуемость сюжетных ходов. Не путать с фабулой, она основана на исторических событиях и известна читателю изначально. Но сюжет автор обязан сплести неожиданным и художественно правдивым. Только тогда он будет живым и притянет к себе реальность.

Теперь о диалогах. Сделаны они неряшливо, без души сделаны, без огонька. Вообще диалоги – это самое сложное для писателя. Именно через них персонаж становится живым, и прописать их так, чтобы не было мучительно стыдно – огромный труд. Но именно в диалогах и проявляется мастерство писателя. В живой речи слово поддерживает интонация, мимика говорящего, жестикуляция. На письме всё это остаётся за кадром, и тем важнее становится точность верно найденного слова. Конечно, можно после прямой речи поставить запятую, тире и описать эмоцию с помощью авторской ремарки, но этим приёмом невозможно пользоваться после каждой фразы. Надо искать внятные, единственно верные слова и оценки. Вот пример. Раскулаченный мулла разговаривает с комиссаром в разрушенной мечети:
«– Куда ты везёшь нас, комиссар? – раздаётся в темноте звучный, нараспев, голос муллы.
– Куда партия послала – туда и везу, – так же громко отвечает Игнатов.
– Куда же послала нас твоя партия?
– Спроси у всезнающего Аллаха, пусть шепнёт тебе на ушко.
– Дорогу выдержат не все. На смерть везёшь, комиссар.
– А ты постарайся выжить. Или попроси у Аллаха быстрой смерти, чтоб не мучиться».
В таком диалоге очевидно всё: от обязательного упоминания Аллаха, до неминуемой смерти. И это при полном отсутствии эмоций. Нет за словами ни жизни, ни живого чувства, оттого и герои не видны: так, силуэты за мутным стеклом.
Вообще удивительный роман у Яхиной получился. Его можно как похвалить, так и обругать, и в том и другом случае есть за то. Но значительным явлением в современной русской литературе он, без сомнения, не станет. И дело даже не в слабых диалогах и штампах. Всё это как пыль в глаза: неприятно, но глядеть можно. А главное состоит в том, что автор, ставя героев в предполагаемые обстоятельства, не проживает их вместе с ними, но додумывает, сочиняет их поступки и поведение. И не чувствуется жуткий холод и голод первой зимы переселенцев, потому что он прописан без знания матчасти. И непонятно, как Зулейха, всю жизнь боявшаяся леса, становится лучшей таёжной охотницей в посёлке переселенцев. «Весной и летом носила из тайги жирных тетеревов, тяжеленных гусей с толстыми упругими шеями; пару раз посчастливилось подбить косулю, а однажды даже – трепетную пугливую кабаргу; на зайцев ставила силки, на лис – капканы (привезли по заказу артели из центра). За пушниной – белка, колонок, изредка соболь – ходила только зимой, когда зверь выкунит, покроется густой лоснящейся шерстью». Это «выкунит» – явно из интернета, с каких-нибудь охотничьих сайтов.
Особое удивление вызывает передёргивание исторических фактов. В 1941 году по сюжету в посёлок прибывает партия депортированных крымских татар. «Басурман депортировали с южных территорий превентивно, не дожидаясь, пока край будет занят оккупантами и малые народы и народцы получат возможность переметнуться к врагу – как говорится, во избежание». Но дата депортации крымских татар чётко зафиксирована в истории – 18–20 мая 1944 года. И не «во избежание», а за сотрудничество с фашистской Германией. Вот этот уход от исторической и, что более важно, от художественной достоверности в угоду близким сердцу идеям губит текст безоговорочно. Гриб-переросток оказывается трухлявым и рассыпается в руках.
Я дописываю эту статью в день подведения итогов литературной премии «Большая книга». Гузель Яхина в числе финалистов. При том, что роман уже успел получить премию «Ясная поляна», есть все шансы отметиться и в этой премиальной истории. Я не против того, чтобы премировать либеральных писателей, если то, что они пишут, является настоящей литературой, без скидок и натяжек. Но большинство отечественных, да и мировых премий давно перестали быть литературоцентричными, и ориентироваться на них надо с очень большой осторожностью.
При этом, повторюсь, Яхина далеко не бездарна. Из плюсов романа можно ещё отметить тонкую, почти филигранную авторскую работу со временем. Большая часть повествования ведётся в настоящем времени (что само по себе не просто), которое изредка переходит… нет, не в прошедшее даже, а в какое-то пред-настоящее. Нежнейшая временная струна, и Яхина ведёт мелодию бережно и осторожно. Мастерски прописан сумасшедший врач Вольф Карлович Лейбе, сам процесс его сумасшествия. Образ яйца, возникшего над головой и постепенно поглощающего человека, жив и органичен. Короче, есть талант у Яхиной, есть. Но фантомная память не позволяет абстрагироваться от привычных клише. Империя зла должна быть разрушена. Раб должен быть выдавлен. По капле. И все рушат, и все давят…
Откройте уже, наконец, глаза.


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100