На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

ЛИНОР ГОРАЛИК. ФОЛЬКЛОР ОБИТАТЕЛЕЙ АДА

Александр Соловьев / Год Литературы, 25.11.2019

Роман «Все, способные дышать дыхание», самый необычный финалист «Большой книги», не обойден вниманием — но все-таки есть ощущение, что нечто важное ускользнуло

Прежде всего привлекает внимание, что этот роман, как палимпсест, включает в себя подавляющее большинство всего, написанного Горалик до этого. Речь не только об «Устном творчестве жителей сектора М1», в котором описывается «маета» обитателей ада — и их способы существования (во «Всех, способных…» точно так же приводятся песенки и прибаутки обитателей эпицентра Асона, и все они, вне сомнения, маются). В романе возникают персонажи — Андрей и Агата Петровские — дети человека, от лица которого написано «Устное народное творчество». Кроме того — семья Петровских включена в мир «Бумажной церкви города Тухачевска», тотального художественного проекта Горалик. Та же Агата — персонаж ее сказок для детей (в личной беседе она предположила, что Сергей Петровский рассказывает дочери сказки о ней самой). О волшебном слоне Мартине в романе напоминает злобный слон-алкоголик, а о великой порнозвезде Афелии Ковальски из романа «Нет» — мельком проскакивающая в романе фамилия. Даже проект самой Горалик для Colta.ru «Пять историй о» превращается здесь в формат интернет-колонки одного из персонажей. При этом сам автор прыгает между разными режимами своего присутствия, то прямо глядя на героев, то оставляя в примечаниях википедийные выкладки из будущего, а то и вовсе раскрывая карты и объявляя все написанное вымыслом.

Линор Горалик_Все, способные дышать дыхание

Такое количество совпадений не оставляет никакой надежды на случайность. Вне сомнения,

Горалик сознательно сделала «Всех, способных…» своим итоговым текстом — итоговым на определенном этапе, конечно же.
Этим же объясняется другая странная вещь. Любому, внимательно следящему за творчеством Горалик, становится ясно, что сострадание — ее главная тема, причем с самого начала, и в прозе, и в поэзии (чего стоят только стихи вроде «Как в норе лежали они с волчком» или «Стремительно входит вторая»). И тем не менее заговорили об этом, как по команде, только после выхода последней книги. Одних интервью, в заголовках которых присутствовало слово «эмпатия», было штуки три.

Интересно, впрочем, другое — каков метод эмпатии Горалик. Уже из тех текстов, что я перечислил, очевидно, что Линор — потрясающий антрополог. Как студент соответствующего факультета едет в поле изучать локальные сообщества, так Линор собирает руками своих персонажей фольклор обитателей ада. Или пытается вычленить антропологическую универсалию отдельно взятого поколения (в романе «Половина неба» в соавторстве со Станиславом Львовским), конструирует осмысление религиозной повседневности обитателей Тухачевска. Или, наконец, описывает сознание свидетелей апокалипсиса — а «Все, способные…», разумеется, эсхатологическое произведение.

Кажется, непонимание этого и вызвало нарекания некоторых критиков.

Однообразие новелл, составляющих роман, — не бедность авторской фантазии, а педантичность полевого исследователя.
Отсутствие столь же полноценного осмысления прочих бедствий Асона, помимо заговоривших животных, как, например, «буша-вэ-хирпа», «стыд-и-позор», песчаных бурь, вызывающих у человека экзистенциальный стыд, — лишь отражение взгляда «информантов» (хотя главки, посвященные «буша-вэ-хирпа» есть, и они поразительны).

Как уже сказано, Асон явно эсхатологичен по своей природе, нечто вроде современного откровения, одновременно подрывающего все базовые жизненные основания. И при этом Асон — полная противоположность другой катастрофы, Шоа. Если последняя вынуждает исключить из собственного мира все проявления Другого, то Асон, наоборот, заставляет смириться с присутствием Другого, избавиться от которого просто невозможно. Животные в романе то остаются животными, то внезапно начинают обретать человеческие свойства. Свидетели Иеговы (запрещенная в России организация) тщетно ведут проповедь между зверьми — их сознание не способно вместить идею Бога. И все же маленький уж, с которым ребе ведет долгие разговоры, так поражает его своими рассуждениями, что раввин готов назвать его цадиком. Безмозглые кролики остаются безмозглыми и после обретения речи, и в то же время летучие мыши начинают петь своим детям страшные колыбельные. Эта неясность — не социального статуса — но сознания животных, лишает и читателя уверенности в чем бы то ни было. В конечном счете, грань между животным и человеком исчезает окончательно — преступник-кот всерьез обещает мародеру «позаботиться о его самке», женщина из военного подразделения становится похожей на обезьяну. Персонажи романа и сами все время обсуждают эту границу — в финале солдаты расстреливают пантеру за некое преступление, обсуждая не что иное, как свободу воли, читай, природу звериного сознания.

Кажется, роман именно об этом, а не просто об абстрактной эмпатии. В конце концов, если бы это было так, то роман стал бы плоской, примитивной метафорой, отражающей актуальные проблемы, например, мигрантов, почему бы и нет. Но для Горалик животные — именно животные, не больше и не меньше, она не ставит перед читателем зеркало, подразумевая, что все и так знают, насколько кривы их рожи (недаром в тексте возникают надписи на арабском, носители которого стали в романе почти что фигурой умолчания: «мы тоже умеем говорить»). Она приглашает читателей к мысленному эксперименту, и именно поэтому роман столь интеллектуально объемен. Возможно ли смириться с существованием рядом с собой носителя сознания, схожего с человеческим, и все же нечеловеческого? Не использовать его, как инструмент, и не делать вид, что он ничем от тебя не отличается? Большинство персонажей Горалик оказываются на это неспособны — и потому характерно, что заканчивается он казнью. От Другого все же легче оказывается избавиться, чем наделить его субъектностью. Хотя, еще раз повторюсь, и к этому роман несводим —

разнообразие нарративных техник, персонажей и голосов, отдельные пронзительные истории, вплетенные в макросюжет, и делают роман столь многогранным — и чрезвычайно мучительным для читателя.
Остается только ждать новой прозы Горалик. «Все, способные» стал масштабной галереей всего, что она делала в прозе последние 15—20 лет, и, может быть, самым сильным и страшным ее произведением. Посмотрим, что будет дальше — после Асона.


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100