На главную страницу Написать нам

Новости премии
СМИ о премии

Литературные новости
Публикации

Наум КОРЖАВИН: «Я рос на революционной романтике»


Замечательный поэт Наум Коржавин – единственный из финалистов «Большой книги», вошедший в «шорт-лист» с книгой воспоминаний. Он родился в 1925 году, и его юность и молодость пришлись на сталинское время. О детстве и войне, учёбе в послевоенном Литинституте имени Горького и аресте, ссылке и возвращении в Москву и многом другом Наум Моисеевич рассказал в двухтомнике с красноречивым названием «В соблазнах кровавой эпохи».


- Наум Моисеевич, век XXI видится вам менее «кровавым»?
- Книга моя не о сравнительной характеристике веков, а об одной всесторонне страшной эпохе, о времени моего человеческого и литературного становления  – сталинщине. Эпоха эта была кровавой, но в названии книги и в её сути главное слово «соблазны». Именно  пониманию и преодолению этих соблазнов и посвящена эта книга. Кстати, если говорить о России, то конечно, пока ХХI век - время намного менее кровавое, чем сталинщина. Я бы вообще не называл нынешнее нелёгкое время кровавым. У него другие беды и пороки (в основном тоже коренящиеся в непреодоленном наследии сталинщины), но той изощрённой тотальной кровавости нет и в помине. Не надо нивелировать сталинщину подо что-либо другое.
- В СССР вас почти не печатали, но ваши стихи распространялись в «самиздате», их читали, знали наизусть – взять хотя бы знаменитые строки «Но кони всё скачут и скачут, а избы горят и горят»… Сейчас читателей стихов гораздо меньше, чем «читателей газет»: нет ощущения, что рынок «съел» серьёзную литературу?
- Можно это объяснить себе и так. Но рынок - явление нормальное, существованию поэзии и литературы он никогда не мешал. У нас с отвычки он, возможно, оказывает иногда слишком сильное влияние на души и мозги, но это временно. Рынок существовал и во времена Тютчева, и во времена Блока. Кроме того, нынешнее падение интереса к поэзии – процесс мировой, мы к нему подключились чуть ли не последними. В какой-то степени виновата в этом и «высокопрофессиональная» атмосфера снобизма, много десятилетий создававшаяся вокруг поэзии. И внушавшая читателю, что читать стихи и вообще книги - не его ума дело (выражение Сола Белоу). И устанавливавшая эталонные образцы, которые реальному читателю (сиречь, не втянувшемуся в эту «игру в бисер») были не нужны. Он даже мог согласиться с тем, что ему внушали, и признать, что это и есть поэзия, но читать её инстинктивно переставал. Это когда-то дало повод для моей остроты, объясняющей ситуацию: «Прежде, чем читатель плюнул на поэзию, поэзия плюнула на читателя». А ведь всё началось с романтического представления о поэте, который не дорожит мнением толпы. Но «поэзия - скоропись духа» (Б. Пастернак), и читатель поэзии - не «толпа». И не задача поэта заталкивать его в «толпу». У нас эта атмосфера стала господствующей в начале перестройки (от стремления соответствовать уровню мировой культуры) и произвела то же действие. Но в целом эта атмосфера объясняется отнюдь не только внутрилитературными причинами, она результат общемирового духовно-культурного кризиса нашей цивилизации, которому поэзия по своей природе должна противостоять. Надо оставаться верным ей и самим себе, и читатель вернётся. Да он и сейчас, как показывает мой опыт, существует.
- Вы давно живёте на Западе - положение тамошних литераторов отличается от положения российских собратьев по перу?
- Отличается, но только материально, как отличается уровень жизни Запада от российского. И, как мне кажется, теперь уже только этим. Большинству всё же приходится где-то работать. Впрочем, я не очень хорошо это знаю.
- Что вы сейчас читаете?
-Читать мне сейчас стало очень трудно - лимитирует зрение. Читает мне чаще всего жена. Очень понравилась проза Александра Чудакова, Ирины Поволоцкой и Юрия Малецкого, прелестная «детская» повесть Мариетты  Чудаковой. Из последнего прочитанного произвёл большое впечатление Герман Садулаев. Из стихов – Игорь Меламед. Читаем мы и литературоведческие и историко-литературные книги и статьи моих друзей – Бенедикта Сарнова, Станислава Рассадина, Лазаря Лазарева, Юрия Карякина, а также недавно появившуюся на литературном горизонте Наталью Громову, которую всем рекомендую. Но вообще я не умею мыслить списками, всегда кого-нибудь пропускаю.  Например, здесь я не упомянул Войновича, Искандера,  Чухонцева, Кушнера  и многих других – живых и мёртвых, которых я никогда не забываю. 
- На каких книгах вы росли?
- Вырастал я, как и большинство моих сверстников, на революционной романтике, особенно на романтике Гражданской войны - эпохи, которая и тогда, и ещё долго потом казалась мне (мне ли только?) воплощением веры, чистоты, духовности и поэзии. Большое место в душе занимала «Как закалялась сталь» Николая Островского. В поэзии - Маяковский, Асеев, Багрицкий, Светлов, Луговской и другие поэты, от которых я не отказываюсь и теперь, разве что от Багрицкого, которому не могу простить конец поэмы «Февраль». Внутренние судьбы этих поэтов были сложны, как и их эпоха. Впрочем, честное следование этому духу создавало для меня конфликтные ситуации (чему и посвящена моя книга). Постепенно  стали открываться и другие поэты. Например, Ахматова. Тогда же открылся мне Пастернак, оказавший большое влияние.  Из иностранных писателей я больше всего увлекался Бальзаком и Стендалем. Из поэтов - Гейне. Как и многим, мне сначала открылся Лермонтов, и только потом постепенно - Пушкин. А настоящее мое развитие происходило, когда я уже вырос. Но об этом я подробно говорю в своей книге и во многих других работах.
- Вы в составе «сборной России по литературе» - так называют список финалистов. Вы как писатель могли бы провести параллель между собой и каким-либо спортсменом - бегуном-марафонцем, спринтером, горнолыжником?..
- Я очень польщён такой честью. Мне трудно ответить на этот вопрос. Я – особенно в своём  преклонном возрасте – ни с кем не соревнуюсь. Те, чьи стихи мне не нравятся, меня просто не интересуют, а с теми, чьи стихи я люблю, соревноваться нелепо – я хочу, чтобы и другие их понимали и любили. А кто из подлинных поэтов лучше, кто хуже, не так уж важно. Важно, чтобы за стихами ощущалось тяготение к гармонии, взаимоотношение поэта с ней. Больше всего можно было бы ассоциировать меня с бегуном на длинные дистанции, но мне не надо придти первым или вообще лимитировать свой бег установленным финишем.


Беседовала Ольга РЫЧКОВА

 


   
 
 

© «Центр поддержки отечественной словесности»

Rambler's Top100 Rambler's Top100